Религия социальных благ

Осенью 2026 года Францию захлестнула очередная волна протестов, получившая в прессе яркое название «школьные бунты».

Перекрытые баррикадами из мусорных баков фасады престижных лицеев, слезоточивый газ на бульварах Парижа, Лилля и Нанта, жёсткие задержания старшеклассников — Пятая Республика, классика жанра.

Жан-Люк Меланшон, тот, который у нас «Непокорённая Франция», поспешил назвать действия молодёжи «ненасильственной дисциплиной протеста», призвав учеников воздерживаться от поджогов, дабы не дискредитировать движение. Ну да, ага!...

Внешний наблюдатель, особенно привыкший к реалиям стран, живущих в условиях постоянных экзистенциальных вызовов — таких как Израиль, где рабочая неделя длится 42,5 часа, пенсионный возраст сдвинут к 64 / 67 годам, а повседневность отягощена войной и внешним давлением, — смотрит на происходящее во Франции с некоторым изумлением.

От чего так стонут люди, обладающие гарантированной 35-часовой рабочей неделей и 30 днями оплачиваемого ежегодного отпуска? Почему французское общество готово парализовать собственную страну ради сохранения школьного расписания?

Ответ лежит несколько глубже стандартных лозунгов о защите прав трудящихся.

Во Франции социальные блага — это не просто пункты коллективного договора или завоевания профсоюзов. Это полноценная гражданская религия, суррогат давно утраченной национальной идеи.

И, когда государство пытается провести очередную цифровую или экономическую «оптимизацию», общество искренне видит в этом святотатство.

Триггер-2026: TikTok, духота и урезанный бюджет

Нынешний взрыв не был случайностью — в одной точке сошлись накопившийся шок начала учебного года, мобилизационная сила социальных сетей и политический тайминг.

Вернувшись за парты, лицеисты физически столкнулись с результатами многолетней экономии на образовании. Классы оказались переполнены (по 35–40 человек), из-за катастрофической нехватки учителей уроки массово отменяются, а расписание составлено так, что подростки вынуждены проводить в школах с 8 утра до 6 вечера из-за гигантских «окон».

Масла в огонь подлила летняя жара: ветхие здания лицеев не оборудованы системами кондиционирования, превратив кабинеты в раскалённые коробки.

Искра проскочила 21 сентября под Парижем, когда учителя и ученики лицея «Сент-Экзюпери» в Кретее (Val-de-Marne) заблокировали здание в знак протеста против невыносимых условий.

Видеоролик, выложенный в TikTok, мгновенно стал вирусным, набрав миллионы просмотров за двое суток. А далее сработал эффект домино.

Финальным аккордом стали утечки из проекта государственного бюджета на 2027 год, в котором правительство запланировало очередное урезание финансирования школы.

Бытовое недовольство мгновенно вылилось в масштабный политический бунт.

Платформа Parcoursup как французский «пятый пункт»

Центральным объектом ненависти протестующей молодёжи стала Parcoursup — единая государственная онлайн-платформа для распределения выпускников по высшим учебным заведениям. Внедрённая правительством Макрона, она сменила прежнюю систему, которая в середине 2010-х годов стала совершенно неработоспособной.

Исторически во Франции действовал незыблемый социалистический принцип: любой обладатель диплома о среднем образовании (Baccalauréat) имел право поступить в любой государственный университет, причём без экзаменов.

Когда в стране демографическая планка немного приподнялась, популярные факультеты — медицина, право, психология — оказались просто физически неспособны вместить всех желающих.

Поскольку отбирать по оценкам было законодательно запрещено (мы помним, что «все равны как доски в тюремном заборе»), чиновники министерства образования не нашли ничего более умного, кроме как ввести компьютерную жеребьевку (tirage au soft). То есть, судьбу будущих хирургов и юристов определял слепой случай!

Громкий скандал вынудил власти срочно создать цифровой фильтр — Parcoursup.

Однако на практике этот фильтр превратился в то, что люди старшего поколения, помнящие советские реалии, назвали бы цифровым аналогом «пятого пункта» — инструмента скрытой, системной сегрегации.

Алгоритмы платформы работают по принципам, разрушающим базовые республиканские мифы:

1. Дискриминация по «прописке»:

Система намертво привязывает абитуриента к его географическому округу. Выпускник лицея из депрессивного иммигрантского пригорода (например, Сен-Сен-Дени), обладая теми же оценками, что и житель центра Парижа, автоматически получает от алгоритма заниженный балл и теряет шансы на престижный вуз. Это географический ценз в чистом виде.

(Те израильские родители, которым в начале «нулевых» пришлось выдержать бои с Минпросом за право детей учиться престижной тель-авивской школе «Шевах-Мофет», легко себе это представят.)

2. Чёрный ящик алгоритма:

Вузы используют закрытые алгоритмы самообучения для сортировки сотен тысяч досье. Критерии отбора фактически засекречены, а проверить, почему робот выкинул конкретного человека из списка, невозможно. Декларируемая властями «прозрачность» оказалась абсолютной фикцией.

3. Невидимый социальный фильтр:

Независимые исследования Национальной обсерватории по вопросам дискриминации в высшем образовании (ONDES) выявили пугающую закономерность: при абсолютно идентичных анкетах, абитуриенты с африканскими или магрибскими фамилиями имеют на 8% меньше шансов получить одобрение от платформы, а кандидаты с азиатскими корнями — на 4% меньше. Происходит негласная социальная и этническая сортировка.

(Опять-таки, как израильтянин, не могу не отметить, кто нам запрещает «ковырять в носу».)

Чарли Чаплин в цифровой экономике

Отказ правительства Макрона отменять Parcoursup и возвращаться к свободному приёму объясняется сугубо экономическим прагматизмом.

При старой системе до 60% первокурсников проваливали первую же сессию и бросали учёбу.

Для государственного бюджета, полностью субсидирующего вузы, это были миллиарды евро, выброшенные на ветер.

Parcoursup стал цифровым бухгалтером, отсекающим «лишних» людей на дальних подступах. Возврат к свободному доступу потребовал бы открытия десятков новых кампусов и найма тысяч профессоров, на что у погрязшей в долгах Франции просто нет средств.

Этот подход полностью укладывается в неолиберальную философию Макрона: «Франция как стартап».

Высшее образование больше не рассматривается как общественное благо или инструмент социального подъёма — теперь это строго регулируемый рынок, призванный поставлять кадры под конкретные нужды корпораций.

Но ведь и с рынком тоже всё далеко не «слава Богу»! Казалось бы, короткая рабочая неделя и длиннющий отпуск… А конкурентоспособность, элементарная выживаемость экономики? И вот тут оказалось, что обмануть законы физики и социологии почему-то невозможно.

Попытка заставить людей работать эффективнее в рамках пресловутых 35 часов привела к феномену, напоминающему знаменитый фильм Чарли Чаплина «Новые времена».

Французский капитал и госсектор провели тотальную интенсификацию труда. Человек не стал крутить гайки быстрее, но весь его рабочий день был хронометрирован цифровыми алгоритмами (как на складах Amazon или в курьерских службах Uber).

Результат — резкое падение качества услуг и массовое выгорание (burnout). Франция лидирует в Европе по потреблению антидепрессантов и числу больничных по психическому здоровью.

Государство урезало порции «социального обеда», но заставляет граждан делать вид, будто они сыты. Но, как говорится, «чудес не бывает», верно?

В то время как государственные вузы, готовящие массовых врачей, учителей и инженеров, задыхаются от нехватки финансирования и цифровой сегрегации, французская элита давно решила эту проблему для себя лично.

Параллельно существует вселенная Высших школ (Grandes Écoles). Туда слепой жребий и Parcoursup не дотягиваются — там действуют жесточайшие классические экзамены.

Там учатся дети элиты, гарантируя для себя сохранение кастовой структуры общества.

Оселок деградации

Старая цитата «Ах, Франция! Нет лучше края!» сегодня проверяется жестким оселком реальности. Страна, веками выезжавшая на колоссальном культурном, технологическом и материальном капитале, накопленном прошлыми поколениями, стремительно теряет позиции. Причём на всех фронтах.

Французская государственная машина, неповоротливая и увязшая в бюрократическом канцелярите, не успевает за темпом глобального мира.

У меня эта французская инерция ещё с конца девяностых ассоциируется с одной почти анекдотической картинкой, когда мир стоял на пороге интернет-бума, и шла истеричная гонка за более и более передовые средства разработки, вроде Visual Basic 5 - а на тихих улочках парижских пригородов всё ещё красовались объявления, приглашающие на курсы Visual Basic 3.

Эта административная и ментальная архаичность никуда не делась. Пока чиновники годами согласовывают циркуляры и пишут многостраничные отчёты, динамичные технологические общества уходят на десятилетия вперёд.

Сегодняшняя Франция — это общество глубокого разочарования. Высочайшие налоги соседствуют со стремительной деградацией медицины (ожидание приёма врача растягивается на месяцы), развалом общественного транспорта и кризисом школы.

При этом поездка во Францию всё чаще означает риск нарваться на какую-нибудь всеобщую забастовку, или вот как сейчас – на погромы и баррикады.

«Новый пролетариат» — водители доставки, кассиры, медсёстры и те самые лицеисты, понимающие, что их будущее уже отфильтровано бездушной программой, — бунтуют не от хорошей жизни.

Они бастуют, потому что чувствуют: старый социальный контракт уже умер окончательно, обязательств перед Пятой республикой у них становится всё больше, а хвалёный французский комфорт стремительно превращается в привилегию для избранных.

Автор: Виктор Вальдберг
Источник: Nautilus
Фотоиллюстрация: Pixabay.com